Праведный Иоанн Кронштадтский

Тропарь, глас 1

Правосла́вныя ве́ры побо́рниче,
земли́ Росси́йския печа́льниче,
па́стырем пра́вило и о́бразе ве́рным,
покая́ния и жи́зни во Христе́ пропове́дниче,
Боже́ственных Та́ин благогове́йный служи́телю
и дерзнове́нный о лю́дех моли́твенниче,
о́тче пра́ведный Иоа́нне,
цели́телю и преди́вный чудотво́рче,
гра́ду Кроншта́дту похвало́
и Це́ркви на́шея украше́ние,
моли́ всеблага́го Бо́га

умири́ти мир и спасти́ ду́ши на́ша.

Кондак, глас 3

Днесь па́стырь Кроншта́дтский
предстои́т Престо́лу Бо́жию
и усе́рдно мо́лит о ве́рных
Христа́ Пастыренача́льника,
обетова́ние да́вшаго:
сози́жду Це́рковь Мою́
и врата́ а́дова

не одоле́ют ей.

Житие

Иоанн Ильич Сергиев родился 19 октября (31 октября по новому стилю) 1829 года в селе Сура Пинежского уезда Архангельской губернии — глухом северном селе на реке Пинеге, за сотни вёрст от ближайшего города. Отец его, Илья Михайлович Сергиев, был причетником сельского храма, мать звали Феодора Власьевна. Семья жила бедно даже по меркам северного сельского духовенства. Младенец родился слабым, и его окрестили сразу, дав имя в честь преподобного Иоанна Рыльского, чья память приходилась на день рождения. Этого святого он почитал всю жизнь и позже посвятил ему обитель, которую сам основал в Петербурге.

Учиться его отдали в Архангельское приходское училище — десятилетним мальчиком, оторванным от дома и северной деревенской воли. Учение долго не давалось: он отставал, не понимал прочитанного, мучился от собственной непонятливости и от того, каких трудов стоило отцу платить за его содержание. Позже он сам рассказывал, что перелом произошёл после ночной молитвы, когда он в отчаянии просил у Бога разумения, — и с того времени книга открылась ему, память стала удерживать прочитанное, а учение пошло легко. Этот случай он вспоминал до старости как первый в жизни ясный ответ на молитву.

Приходское училище он закончил первым учеником, затем окончил Архангельскую духовную семинарию и в 1851 году был направлен за казённый счёт в Санкт-Петербургскую духовную академию. В том же году умер отец, и семья осталась без кормильца; студент устроился писцом в академическую канцелярию, а скудное жалованье отсылал матери. Академию он окончил в 1855 году со степенью кандидата богословия.

В том же году он женился на Елизавете Константиновне Несвицкой, дочери протоиерея кронштадтского Андреевского собора, и вместе с местом в семье получил место в соборе — по тогдашнему обычаю священническая вакансия нередко переходила к зятю. Жизнеописатели единодушно свидетельствуют, что супруги по взаимному согласию прожили как брат с сестрой, без супружеских отношений; детей у них не было. 10 декабря 1855 года Иоанн Сергиев был рукоположен во диакона, 12 декабря — во пресвитера. Андреевскому собору в Кронштадте он отдал пятьдесят три года, до самой смерти: был в нём священником, с 1875 года протоиереем, с декабря 1876 года ключарём, а с 1894 года настоятелем.

Кронштадт тех лет был военным портом и одновременно местом, куда столица сбывала лишних людей: сюда высылали в административном порядке тех, кто лишился права жить в Петербурге, здесь оседали отставные матросы, чернорабочие, бродяги. На окраинах стояли землянки и бараки, в них жили семьями, и обычным делом были пьянство, нищета и брошенные дети. Молодой священник пошёл именно туда. Он ходил по этим лачугам без всякого повода и приглашения, приносил деньги, еду, одежду, нянчил чужих младенцев, посылал за врачом и платил врачу сам. Домой он возвращался иногда без сапог и без верхнего платья, раздав всё по дороге; в конце концов жалованье стали выдавать не ему, а его жене — иначе от денег к вечеру не оставалось ничего. Первое время в городе над ним смеялись и считали его чудаком, и первыми поняли его как раз те, к кому он ходил.

С 1857 года он преподавал Закон Божий в кронштадтском городском училище, а затем более четверти века в кронштадтской гимназии. Учителем он был необычным: не требовал зубрёжки, вёл урок как разговор и, по свидетельству его учеников, старался не оставлять никого на второй год и не выводить неудовлетворительных отметок, считая, что отвращение к предмету страшнее плохого знания.

Постепенно он пришёл к мысли, что случайной милостыней беды не поправишь: человеку, потерявшему всё, нужна не подачка, а работа и крыша. В 1872 году он напечатал в «Кронштадтском вестнике» воззвания к городскому обществу — духовенству, военным, чиновникам, купцам, мещанам — с призывом сообща устроить для нищих общее жильё, рабочий дом и ремесленное училище. Дело шло медленно, деньги собирались годами; к декабрю 1881 года большое каменное здание было подведено под крышу, но в том же месяце при пожаре, начавшемся по соседству, выгорело всё внутреннее убранство. И всё же 12 октября 1882 года кронштадтский Дом трудолюбия открылся. Там были мастерские, где любой пришедший мог получить работу и заработок в тот же день, начальная школа, приют для детей, ночлежный дом, дешёвая столовая, амбулатория, народная библиотека и церковь. Опыт оказался заразительным: дома трудолюбия начали устраивать по всей России.

К этому времени имя кронштадтского священника знала уже вся страна. Он вставал затемно и служил литургию почти ежедневно; Андреевский собор, вмещавший несколько тысяч человек, наполнялся до отказа, люди приезжали из других губерний. Исповедовать такое число желающих поодиночке было физически невозможно, и в его храме появилась общая исповедь, когда каявшиеся вслух, всем собранием, называли свои грехи. Ему шли письма и телеграммы со всей империи с просьбами о молитве, ему присылали деньги — современники оценивали проходившие через его руки суммы в сотни тысяч, а в иные годы до миллиона рублей. Он не удерживал у себя почти ничего: раздавал в тот же день, рассылал по монастырям, школам, храмам, семьям, посылал в родную Суру, где на его средства выстроили каменную церковь, школу и подворье. Про него говорили, что он не умеет считать деньги, и это было правдой в самом простом смысле — он мог отдать первому встречному нераспечатанный конверт, не зная, сколько в нём.

В октябре 1894 года его вызвали в Ливадию к умирающему императору Александру III; он оставался при государе до конца, молился с ним и причащал его. После этого известность его стала совсем всероссийской, и вместе с ней пришла тяжесть: толпы, ловившие его на улице, восторженные почитатели, насмешки части печати. Особой болью стали так называемые иоанниты — люди, дошедшие до того, что почитали его самого воплощением Христа. Он отвергал их резко и публично, запрещал им называться его последователями; окончательно эту группу осудил Синод уже после его смерти.

В 1899 году в родной Суре его трудами была устроена женская Иоанно-Богословская община, вскоре обращённая в монастырь. Для её петербургского подворья он в 1900 году заложил на реке Карповке обитель во имя преподобного Иоанна Рыльского; через два года она была построена, а в 1903 году стала самостоятельным Иоанновским монастырём. В 1906 году его назначили членом Святейшего Синода, но от участия в заседаниях он уклонился, оставшись приходским священником.

Главным его писанием стал дневник, который он вёл десятилетиями и издал под названием «Моя жизнь во Христе, или Минуты духовного трезвения и созерцания, благоговейного чувства, душевного исправления и покоя в Боге». Книга вышла в 1893 году, при жизни автора выдержала несколько изданий и была переведена на другие языки. Это не система и не богословский трактат, а записи человека, ежедневно стоявшего у престола: о молитве, о рассеянности, о раздражении, о том, как сердце холодеет и как оно оживает. «Молитва есть возношение ума и сердца к Богу», — писал он в этой книге, и всё остальное в ней — о том, чем это возношение заслоняется в обычной жизни.

Учил он немногому и настойчиво одному и тому же. В средоточии всего он ставил Евхаристию и потому служил литургию не по расписанию, а как единственное, чем жив. Молитву он понимал не как вычитывание, а как живой разговор, в котором главное — не количество слов, а то, участвует ли в них сердце. Он не признавал благочестия, отделённого от милосердия: вера, не превратившаяся в конкретную помощь конкретному нищему, была для него пустой. И он был убеждён, что нет человека, до которого нельзя достучаться, — потому и шёл к спившимся и опустившимся, от которых все отступились.

Последние годы его мучила болезнь. Он слабел, служил всё реже, но продолжал служить; в последний раз он сам совершил литургию 10 декабря 1908 года. Скончался праведный Иоанн в Кронштадте утром 20 декабря 1908 года (2 января 1909 года по новому стилю), на восьмидесятом году жизни. Его тело перенесли в Петербург; в погребении участвовали десятки тысяч человек, улицы по пути шествия были запружены народом. Похоронили его в церкви-усыпальнице основанного им монастыря на Карповке.

Дальнейшая судьба этого места отразила судьбу Церкви в стране. Монастырь закрыли в 1923 году, а в 1926 году захоронение скрыли: гроб опустили под пол усыпальницы и залили бетоном, чтобы уберечь его от вскрытия. С тех пор мощи остаются под спудом; над этим местом стоит гробница, к которой и сегодня идут паломники. Монастырь возвратили Церкви в 1989 году, восстановили и в 1991 году освятили заново.

Русская Православная Церковь Заграницей прославила праведного Иоанна в лике святых в 1964 году. В Отечестве его канонизировал Поместный Собор Русской Православной Церкви, принявший это решение 8 июня 1990 года, — тот самый Собор, который избрал патриарха после десятилетий гонений; само торжество прославления Патриарх Алексий II совершил 14 июня 1990 года в Ленинграде. Память праведного Иоанна совершается 2 января, в день кончины, и 14 июня, в день прославления, а также в Соборе Санкт-Петербургских святых.